Ольга Благая

oblagaya


Московский театр чтеца "Слово"


"ЧЕТЫРЕ МУЗЫ ФЁДОРА ТЮТЧЕВА"
обложка
oblagaya
Культурный центр им.Данте Алигьери ул.Строителей,8 кор.2
библиотека № 183 м.Университет выход в центре зала

22 декабря, вторник             18-00


ЧЕТЫРЕ МУЗЫ ФЁДОРА ТЮТЧЕВА
Литературная композиция о жизни и творчестве поэта
по стихам, письмам, дневникам и воспоминаниям


Автор и исполнитель - актриса театра и кино,
лауреат Международного театрального фестиваля

Ольга БЛАГАЯ

В записи прозвучат романсы на стихи Ф.Тютчева

Из композиции "БОРИС ЗАЙЦЕВ - СОВЕСТЬ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ":
обложка
oblagaya
Борис Зайцев

   "В 1898 г. Борис окончил калужское реальное училище. Отцу Зайцева хотелось, чтобы сын пошёл по его стезе, стал инженером. Сдав конкурсные экзамены, Борис был принят в Московское Императорское Техническое Училище (ныне – им.Баумана). Не столько по убеждению, сколько из чувства чести и товарищеской солидарности Зайцев принял участие в студенческих митингах, за что был исключён из Училища. По настоянию отца Борис поступил в Горный институт в Петербурге, но и тут не удержался. Успешно выдержав дополнительный экзамен по древним языкам, в 1902 г. перешёл на юридический факультет Московского университета. Но и университета не окончил, «занявшись литературой».
Вскоре по приезде в Москву Борис Константинович сошёлся с Верой Алексеевной Орешниковой, в браке Смирновой, но обвенчаться с ней смог только в 1912 г., когда Вера Алексеевна получила развод."

Из композиции "БОРИС ЗАЙЦЕВ - СОВЕСТЬ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ":
обложка
oblagaya
"В 1921 г. Зайцева избрали председателем Всероссийского Союза писателей. Весной 1922 г. Зайцев заболел брюшным тифом и около двух недель находился на краю гибели. Болезнь удалось победить. Луначарский и Каменев помогли получить визу в Германию для поправки здоровья. В Берлин Борис Константинович приехал с женой Верой и дочерью Натальей.
Из воспоминаний Н.Берберовой: «Я увидела их всех троих впервые ещё в Москве, перед нашим отъездом в Берлин в 1922 году. Борис был худ и слаб после сыпняка, а Вера увязывала баулы, чтобы ехать за границу его подкормить («спасибо Анатолию Васильевичу»). Наташе тогда было лет десять… Она знала, где что выдают и сколько что стоит, и не имела цельных чулок, и, кроме советского быта первых лет коммунизма, другого не знала.»
Из воспоминаний проф.Этторе Ло Гато: «В 1923 г.я являлся секретарём Института Восточной Европы… В этом качестве… я пригласил в Рим группу русских интеллектуалов, покинувших родину и находившихся в Берлине в ожидании выбора постоянного места жительства в Западной Европе… Память сохранила не только образ Бориса Константиновича, но и его жены Веры Алексеевны – то была на редкость чувствительная и деликатная истинно русская женская душа.»

Из композиции "БОРИС ЗАЙЦЕВ - СОВЕСТЬ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ":
обложка
oblagaya
"Зайцевы прожили в редкостном согласии, любви и полном взаимопонимании шестьдесят три года. Вере Алексеевне Зайцев посвящал почти все свои книги.
Из воспоминаний Н.Берберовой: «Они любили друг друга долго, нежно, страстно… Они непрестанно жили друг другом. И когда в 1957 г. Веру разбил паралич (ей тогда было около восьмидесяти), то она ещё много лет жила в параличе – просто потому, что он был с ней, держал её своей любовью (а она держала его).»
Борис Константинович ухаживал за женой, ставши сиделкой, медбратом, почти врачом.
Из воспоминаний Н.Берберовой: «Через десять лет я вернулась в Париж… Борис пошёл провожать меня на угол и сказал, что у него грыжа от тасканья её по квартире, доктор велел, чтобы не отекали у неё ноги, десять минут утром и десять минут вечером, а ему это не под силу. Он сказал, что вслух ей читает разные старые книги…»
Из воспоминаний Б.Зайцева: «За два года прочёл я вслух жене всех Копперфильдов, Твистов и другое разное, очень много. Диккенс был для меня… замечательный английский писатель, простодушный и чистый, …очень изобразительный и трогательный – на больную действовал хорошо.»
Борис Константинович читал жене Толстого, Короленко, Тургенева, читал письма, которые чаще стали приходить с Родины. 11 мая 1965 г. Вера Алексеевна тихо отошла к Господу."

"Вечная любовь Михаила Булгакова". Фрагменты
обложка
oblagaya

Татьяна Лаппа

Из воспоминаний первой жены Булгакова Татьяны Лаппа: "А в это время Мишин друг Саша Гдешинский прислал телеграмму: «Телеграфируйте обманом приезд Миша стреляется».» В ответ я отправила огромную депешу с уверениями в любви, верности, в том, что нас разлучили временно."
"Я училась первую половину года, затем бросила. Говорила всем, что мне учёба не нужна, а на самом деле не хватало денег, чтобы платить за неё. Может, поступила легкомысленно. Могли бы экономить на еде, на развлечениях, на лихачах… Очень жалею, что не получила образование. Ведь, не занимаясь, я в чём-то отставала от мужа…"
    
"И вот я, атеистка с гимназических времён, вдруг стала молиться: «Господи, если ты существуешь на небе, сделай так, чтобы этот кошмар кончился!.. Господи, если ты есть на небе, соверши чудо!» И чудо произошло… Дойдя до 16 кубов в день 4-процентного раствора морфия – стадии морфинизма, которая лечению не поддаётся, Михаил вдруг начинает постепенно уменьшать дозу."

  "В апреле, в 24-м году, говорит: «Давай разведёмся, мне так удобнее будет, потому что по делам приходится с женщинами встречаться… Знаешь, мне просто удобно говорить, что я холост. А ты не беспокойся – всё останется по-прежнему. Просто разведёмся формально.»... В разрыве с ним сама виновата, по молодости я не могла простить ему увлечения (кстати, кратковременного)... Как сейчас помню его просящие глаза, ласковый голос: «Тасенька, прости, я всё равно должен быть с тобой. Пойми, ты для меня самый близкий человек!» Но… Уязвлённое самолюбие, гордость и… я его, можно сказать, сама отдала другой женщине… И, уже будучи с другой, он в трудные минуты приходил ко мне… присылал мне деньги или сам приносил [и не раз говорил:] «Из-за тебя, Тася, Бог меня покарает.»"                                                                                                        
     Из воспоминаний друга Булгакова, драматурга Сергея Ермолинского: "В предсмертные дни… стыдясь и мучаясь, он попросил [сестру] Лёлю найти… [Тасю], чтобы сказать ей, выдохнуть прощальное прости. Он ждал её прихода. Ему надо было очиститься от гнетущей вины перед женщиной, чья обида была горше обыкновенной женской обиды, а гордость – выше тщеславия. Никакие годы не стёрли памяти об этом."


Николай Пунин и Анна Ахматова
обложка
oblagaya
Пунин
nbsp;    Искусствовед Николай Николаевич Пунин жил в садовом флигеле Шереметевского Дворца на Фонтанке, 34 со своей женой Анной Евгеньевной Аренс и дочерью Ирой.
     Из дневника Пунина: «17 июля 1923 г. После ужина, проходя с Замятиными по Литейной…, внезапно подумал: может быть, зайти к Ан.; было 2 часа ночи… Побежал на Фонтанку, во всех окнах у Ан. был свет… «Когда я увидела тебя, думала, что сошла с ума», - сказала она.»

Дьявол не выдал. Мне всё удалось.
Вот и могущества явные знаки.
Вынь из груди моей сердце и брось
Самой голодной собаке.
Больше уже ни на что не гожусь,
Ни одного я не вымолвлю слова,
Нет настоящего – прошлым горжусь
И задохнулась от срама такого.

Павел Лукницкий и Анна Ахматова
обложка
oblagaya

Лукницкий

    С конца 1924 года у Ахматовой начинает бывать 22-летний студент Павел Николаевич Лукницкий, который пишет диплом о Николае Гумилёве, а затем книгу «Труды и дни» Николая Гумилёва». Одновременно Лукницкий ведёт литературный дневник о своих почти ежедневных встречах с Анной Андреевной. Эти встречи вскоре перерастают в тайный роман, который Павел описывает в «Интимной тетради»:

    «Записи относятся к 1924-1925 гг. – в них Ленинград и мои отношения с АА того времени, продолжавшиеся – в плане интимном – с 22.02.1925 до 1929-30 гг.»

    Ахматова очень дорожила любовью Павла Николаевича.

                                      И ты мне всё простишь:

                                         И даже то, что я не молодая,

                                         И даже то, что с именем моим,
                                         
Как с благостным огнём тлетворный дым,

                                         Слилась навеки клевета глухая.


Владимир Гаршин и Анна Ахматова
обложка
oblagaya
Гаршин
    В 1934 г. друг Ахматовой философ Борис Энгельгардт познакомил её со своим родственником Владимиром Георгиевичем Гаршиным, профессором 1-го Медицинского института, племянником писателя Всеволода Гаршина.

    Из «Записок об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской: «17 августа 1940 г. [Владимир Георгиевич] вдруг заплакал самыми настоящими слезами… Я спросила:

    - Что для вас тяжелее всего? Её состояние? Её гнев?

    - Нет, - ответил он. – Я сам. Я понимаю, что теперь, сейчас обязан быть с нею, только с нею. Но, честное слово, без всяких фраз, придти к ней я могу только через преступление. Верьте мне, это не слова. Хорошо, я перешагну, я приду. Но перешагнувший я ей всё равно не нужен.»

    Владимир Георгиевич был женат.

                                                   Один идёт прямым путём,

                                                   Другой идёт по кругу
                                                     И ждёт возврата в отчий дом,

                                                  Ждёт прежнюю подругу.

                                                    А я иду – за мной беда,

                                                    Не прямо и не косо,

                                                   А в никуда и в никогда,

                                                    Как поезда с откоса.


Исайя Берлин и Анна Ахматова
обложка
oblagaya

Исайя Берлин    

   Из воспоминаний Исайи Берлина: «Наша беседа, которая затрагивала интимные детали и её жизни и моей, отвлеклась от литературы и искусства и затянулась вплоть до позднего утра.»

                                              Как сияло там и пело

                                              Нашей встречи чудо,

                                             Я вернуться не хотела

                                              Никуда оттуда.

                                              Горькой было мне усладой

                                              Счастье вместо долга,

                                             Говорила с кем не надо,

                                              Говорила долго.
                                               
Пусть влюблённых страсти душат,

                                              Требуя ответа,

                                             Мы же, милый, только души

                                              У предела света.


Лев Гумилёв и Анна Ахматова
обложка
oblagaya

Гумилёв и Ахматова

5 мая 1956 г. вернулся Лев Гумилёв, реабилитированный из-за «отсутствия состава преступления».

Из воспоминаний Ахматовой: Лёва «больной человек. Ему там повредили душу. Ему там внушали: твоя мать такая знаменитая, ей стоит слово сказать, и ты будешь дома… Он стал презирать и ненавидеть людей… и сам перестал быть человеком. Да просветит его Господь.»

Из воспоминаний поэта Иосифа Бродского: «Он сказал ей как-то фразу, которая Ахматову чрезвычайно мучила…: «Для тебя было бы даже лучше, если бы я умер в лагере.»… Этой фразой… он показал, что дал лагерям себя изуродовать, что система своего, в конце концов, добилась.»


?

Log in