Глава 75. Арест Мандельштама

   Из воспоминаний Надежды Мандельштам: «По вечерам приходило много народу, половина которого была приставлена.» «Дав пощёчину Алексею Толстому, О.М. немедленно вернулся в Москву и оттуда каждый день звонил по телефону Анне Андреевне и умолял её приехать. Она медлила, он сердился.»
   Из воспоминаний Ахматовой: «13 мая 1934 года …[Мандельштама] арестовали. В этот самый день я после града телеграмм и телефонных звонков приехала к Мандельштамам из Ленинграда (где незадолго до этого произошло его столкновение с Толстым). Мы все были тогда такими бедными, что для того, чтобы купить билет обратно, я взяла с собой мой орденский знак Обезьяньей палаты, последний, данный Ремизовым в России (мне принесли его уже после бегства Ремизова – 1921 г.) и статуэтку работы Данько (мой портрет, 1924 г.) для продажи. (Их купила С.Толстая для музея писателей.).»
   Из воспоминаний Надежды Мандельштам: «На вокзал встречать Анну Андреевну поехал Лёва – он в те дни гостил у нас. Мы напрасно передоверили ему это несложное дело – он, конечно, умудрился пропустить мать, и она огорчилась.»
   Из воспоминаний Ахматовой: «Ордер на арест был подписан самим Ягодой. Обыск продолжался всю ночь. Искали стихи, ходили по выброшенным из сундучка рукописям. Мы все сидели в одной комнате. Было очень тихо. За стеной, у Кирсанова, играла гавайская гитара. Следователь при мне нашёл “Волка” (“За гремучую доблесть грядущих веков…”) и показал Осипу Эмильевичу. Он молча кивнул. Прощаясь, поцеловал меня. Его увели в семь утра. Было совсем светло.
     Надя пошла к брату, я – к Чулковым на Смоленский бульвар, 8, и мы условились где-то встретиться. Вернувшись домой вместе, убрали квартиру, сели завтракать. Опять стук, опять они, опять обыск. Евгений Яковлевич Хазин сказал: “Если они придут ещё раз, то уведут вас с собой.” Пастернак, у которого я была в тот же день, пошёл просить за Мандельштама в “Известия” к Бухарину, я – в Кремль к Енукидзе. (Тогда проникнуть в Кремль было почти чудом. Это устроил актёр Русланов, через секретаря Енукидзе.) Енукидзе был довольно вежлив, но сразу спросил: “А может быть, какие-нибудь стихи?” Этим мы ускорили и, вероятно, смягчили развязку. Приговор – три года Чердыни…»
   Из «Филологических записок» (Воронеж, 1994. Вып.2): «Следователь предъявил поэту уже известное органам ОГПУ антисталинское стихотворение “Мы живём, под собою не чуя страны…”
     Вопрос: Кому вы читали или давали в списках это стихотворение?
     Ответ: В списках я не давал, но читал следующим лицам: своей жене, …Анне Ахматовой – писательнице, её сыну Льву Гумилёву…»
   Из воспоминаний Эммы Герштейн: Мандельштам «выбрав на следствии позицию полной откровенности, о реакции Лёвы на это чтение отозвался так: “Лев Гумилёв одобрил вещь неопределённо–эмоциональным выражением вроде «здорово», но его оценка сливалась с оценкой его матери Анны Ахматовой, в присутствии которой эта вещь была прочитана.”»
   Из дневника Льва Горнунга: 23 мая 1934 г. Ахматова сейчас в Москве, она ещё надеется, что может чем-то помочь Осипу Мандельштаму.»
   Из воспоминаний Ахматовой: «Через 15 дней, рано утром, Наде позвонили и предложили, если она хочет ехать с мужем, быть вечером на Казанском вокзале. Всё было кончено. Нина Ольшевская и я пошли собирать деньги на отъезд. Давали много. Елена Сергеевна Булгакова заплакала и сунула мне в руку всё содержимое своей сумочки.
     На вокзал мы поехали с Надей вдвоём. Заехали на Лубянку за документами. День был ясный и светлый. Из каждого окна на нас глядели тараканьи усища “виновника торжества”. Осипа очень долго не везли. Он был в таком состоянии, что даже они не могли посадить его в тюремную карету. Мой поезд (с Ленинградского вокзала) уходил, и я не дождалась.»
   Из книги Аманды Хейт: «Ахматова впоследствии очень сокрушалась, что не дождалась Мандельштама, когда узнала, что не увидев её, он, выбитый из душевного равновесия всем тем, что испытал на Лубянке, решил, что она умерла. Конвоиры, сопровождавшие Мандельштама в Сибирь, по иронии судьбы читали Пушкина.»
   Из дневника Е.С.Булгаковой: «1 июня 1934 г. Была у нас Ахматова. Приехала хлопотать за Осипа Мандельштама – он в ссылке.»
   Из воспоминаний Ахматовой: В Чердыни «Осип выбросился из окна больницы, потому что ему казалось, что за ним пришли…, и сломал себе руку. Надя послала телеграмму в ЦК. Сталин велел пересмотреть дело и позволил выбрать другое место.»
     Мандельштам выбрал Воронеж.
   Из воспоминаний Эммы Герштейн: «Я с удивлением глядела на спускающихся по лестнице немолодых дам с высокими воротниками и в шляпах, когда я впервые пришла к Анне Андреевне на Фонтанку. Вероятно, это был день её рождения - 24 июня, но я не знала об этой дате. Очевидно, к ней приходили с поздравлениями…
     Мы сели с Анной Андреевной на маленький диванчик… и я рассказала ей об Осипе Эмильевиче, каким он вернулся из Чердыни и как уезжал в Воронеж...»
   Из беседы Эммы Герштейн с Ниной Ольшевской: « - А как вы думаете, Нина, кого… [Ахматова] любила больше всех?
     - Я так и спросила её однажды. Она после долгой паузы сказала как бы самой себе: Вот прожила с Пуниным лишних два года.»

Я пью за разоренный дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоем,
И за тебя я пью,
За ложь меня предавших губ,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас.

   Из воспоминаний Ахматовой: «А в последнюю ночь, накануне моего переезда в ту мою комнату, он меня спросил:
   - Ты никогда ко мне не вернёшься?
   - Никогда.
   - И никогда не простишь?
   - Нет.
   - А я всё равно тебя люблю.»
   «Я сказала Анне Евгеньевне при нём: “давайте обменяемся комнатами.” Её это очень устраивало, и мы сейчас же начали перетаскивать вещички. Николай Николаевич молчал, потом, когда мы с ним оказались на минуту одни, произнёс: “Вы бы ещё хоть годик со мной побыли.”
   Потом произнёс: “Будет он помнить про царскую дочь”, – и вышел из комнаты. И это было всё…. С тех пор я о нём ни разу не вспоминала. Мы, встречаясь, разговариваем о газете, о погоде, о спичках, но его, его самого я ни разу не вспомнила.»
   Из воспоминаний Эммы Герштейн: «Вернувшись из Петергофа в город и придя на Фонтанку, Анну Андреевну я застала не совсем здоровой… Анна Андреевна сказала: “Николай Николаевич уехал с Ирочкой и Анной Евгеньевной в Сочи. Он оставил нам паёк, но у нас нет денег, чтобы выкупить его…
   Анна Андреевна при мне не раз уходила в рукописное отделение Публичной библиотеки заниматься Пушкиным. Она говорила, что ей легко там работать, так же, как и в Пушкинском Доме, потому что Л.Б.Моздалевский или Б.В.Томашевский охотно подходили к ней, чтобы помочь прочесть неразборчивый текст Пушкина. На нужный печатный источник всегда любезно укажут С.Я.Гессен, Д.П.Якубович.»
   Из воспоминаний Ахматовой: «В это время шла подготовка к первому съезду писателей (1934 г.), и мне тоже прислали анкету для заполнения. Арест Осипа произвёл на меня такое впечатление, что у меня рука не поднялась, чтобы заполнить анкету.»
   В сентябре Лев Гумилёв поступил на исторический факультет Ленинградского университета.
   Записка Ахматовой Николаю Пунину: «26 октября 1934 г. Ещё о вчерашнем. Или нет – не надо. Я, кажется, всё поняла… Хотела бы дождаться Вас, но, может быть Вы не вернётесь до ночи.»
   Записка Ахматовой сыну: «Una salus nullam sperare salutem. A. (ad usum delphini
   Перевод: Единственное спасение – не надеяться ни на какое спасение. А. (дофину для пользования)
   Из воспоминаний Эммы Герштейн: «Говорят, что Борис Андреевич Пильняк был влюблён в Ахматову и делал ей официальное предложение. Году в 193[4]-м Анна Андреевна совершила с Пильняком экзотическую поездку в открытой машине из Ленинграда в Москву… Где-то под Тверью с ними случилась небольшая авария, пришлось остановиться и чинить машину. Сбежались колхозники. И сама легковая машина, и костюм Пильняка обнаруживали в нём советского барина. Это вызвало вражду. Одна баба всю силу своего негодования обратила на Ахматову. “Это – дворянка, - угрожающе выкрикивала она, - не видите что ли?”»
   Из «Записок об Анне Ахматовой» Л.К.Чуковской: «Рассказала нам, что на ней хотел жениться Пильняк… Корзины цветов, когда ехал на Север и на возвратном пути. “Меня удивляла такая настойчивость, мы даже дружны особенно не были.”»
   Из воспоминаний Ахматовой: «Пильняк семь лет делал мне предложение, я была скорее против.»
   Из дневника Льва Горнунга: «24 ноября 1934 г. Узнал от [поэта] А.В.Звенигородского, что Анна Ахматова опять в Москве, и отправился навестить её… Она встретила меня очень мило. Мы с ней не видались более двух лет. Она расспрашивала меня, сохранились ли мои работы по творчеству Гумилёва и чем я занимаюсь теперь. Рассказала о Павле Лукницком, сообщила о его женитьбе, о том, что он ежегодно ездит на Памир, увлёкся путешествиями. Пишет прозу, работает в разных издательствах и временно отошёл от работы по Гумилёву.
   Ахматова сказала, что стихов сейчас пишет мало, занимается изучением Пушкина.»
   Из книги Аманды Хейт: «1 декабря 1934 г. коммунист Л.Николаев застрелил члена Политбюро и партийного лидера Ленинграда Сергея Мироновича Кирова., предоставив Сталину долгожданную возможность развернуть массовые репрессии. Уже в самый день убийства вышел указ, лишавший обвиняемых в “терроризме” права на защиту.»
   В Ленинграде начались массовые репрессии.

Продолжение следует...

Глава 74. Москва. Мандельштам. Булгаков

   27 сентября Ахматова смогла всё-таки поехать в Москву, где впервые остановилась у Мандельштамов в их новой квартире в Нащокинском переулке.
   Из воспоминаний Ахматовой: «Две комнаты, пятый этаж, без лифта; газовой плиты и ванны ещё не было…
     Комнатку (будущую кухню), где я у них жила, Осип прозвал “Капище”. Свою называл “Запястье” (потому что в первой комнате жил Пяст). А Надю называл Маманас (наша мама).»
   Из писем Николая Пунина Ахматовой:
     «28 сентября 1933 г. Милый мой… Вчера так горько было это расставанье… Целую тебя и жду.
     7 октября. Если ты получишь деньги, было бы больше смысла купить тебе осеннее пальто в Москве, чем мне ехать… Мрачно, отчаяние – не теряй отчаяния, говорю я себе – больше терять нечего.»
   Из сообщения Владимира Бонч-Бруевича: 7 октября 1933 г. за 2000 рублей «нами приобретён альбом А.Ахматовой c многочисленными записями и рисунками представителями той литературно-художественной среды, в которой тогда вращалась эта поэтесса.»
     В этот приезд Анна Андреевна встретилась с Пастернаком, которому подарила свою фотографию Н.С.Наппельбаума, а он ей – книгу своих «Стихотворений в одном томе» с надписью: «Анне Ахматовой, долгому звуку, вечному укору с любовью
после примиренья. Б.Пастернак. 10.Х.33. Москва»
     Побывала у Булгаковых.
   Из воспоминаний писателя Виктора Ардова: «Анна Андреевна и Булгаков познакомились в 1933 году в Ленинграде на обеде у художника Н.Э.Радлова, и между ними возникла дружба. Ахматова читала все произведения Михаила Афанасьевича… Анна Андреевна любила Булгакова не только как писателя, но и как верного друга, на которого она всегда могла рассчитывать…
     Булгаков не скрывал того, что не любит стихов, и Анна Андреевна, знавшая об этом, никогда не читала своих стихов при нём. Но Михаил Афанасьевич необычайно высоко ценил её неоспоримый талант, её блестящую эрудицию, её высокое человеческое достоинство.
     И Ахматова на всю жизнь сохранила своё восхищение Булгаковым-писателем и человеком.»
   Из дневника Елены Булгаковой: «10 октября 1933 г. Вечером у нас: Ахматова, Вересаев, Оля с Калужским, Патя Попов c Анной Ильиничной. Чтение романа. Ахматова весь вечер молчала.»
   Из письма поэтессы Веры Меркурьевой жене Евгения Архипова: «16 ноября 1933 г. Была несколько раз у Мандельштама… Анна Ахматова у них останавливалась в свой приезд последний. Я её видела одну минуту – она мне открыла дверь – и ослепла. Как расскажешь о ней? Высокая (не так высокая, как стройная) женщина-птица, руки лёгкие, в полёте, глаза без цвета, так глубоки и темны (светлые глаза), в чёрном длинном в обтяжку платье. Я смотрела на неё и молчала… Она тоже.».
   Из книги Павла Лукницкого: «И.Наппельбаум сказала мне следующую фразу: Не знаю, как в общении с мужчинами, а в общении с женщинами – она тяжёлый человек, - и говорила о тщеславии АА.»
   Из воспоминаний Эммы Герштейн: «Впоследствии я часто замечала, что перед женщинами Анна Андреевна рисовалась, делала неприступную физиономию, произносила отточенные фразы и подавляла важным молчанием. А когда я заставала её в обществе мужчин, особенно если это были выдающиеся люди, меня всегда заново поражало простое, умное и грустное выражение её лица. В мужском обществе она шутила весело и по-товарищески…»
   Из дневника Льва Горнунга: «29 ноября 1933 г. Ахматова сейчас гостит у Шервинских.»
     В конце января 1934 г. Анна Андреевна вернулась в Ленинград, где вышла в свет книга «Рубенс П.-П. Письма. Перевод А.Ахматовой.»
   Из дневника Павла Лукницкого: «9 февраля 1934 г. АА …получила от изд-ва “Academia” извещение, что может взять в изд-ве 10 авт. экз. Рубенса. Пошли вместе в ГИХЛ… Завтра АА собирается в Москву.»
     В январе 1934 г. Ахматова получила письмо от В.Д.Бонч-Бруевича с предложением продолжить передачу документов её архива в ГЛМ. Анна Андреевна поехала в Москву и передала в ГЛМ несколько писем к ней и её портреты работы Н.А.Тырсы, которые она оценила в 3000 руб. Музей приобрёл их за 1200 руб.
   Из воспоминаний Ахматовой: «Надя повезла Осипа встречать меня на вокзал. Он встал рано, озяб, был не в духе. Когда я вышла из вагона, сказал мне: “Вы приехали со скоростью Анны Карениной.”»
   Из воспоминаний Эммы Герштейн: «Анну Андреевну Ахматову я впервые увидела в… феврале 1934 года в домашней обстановке у Мандельштамов. Осип Эмильевич приготовил к её приезду длинное приветственное послание, в котором были такие фразы: Если у вас закружится голова, обопритесь о господствующий класс… или Вы будете говорить, а мы будем слушать, слушать и понимать, слушать и понимать…»
   Из воспоминаний Ахматовой: «Меня пригласили на вечер Булгаковы. Осип взволновался: “Вас хотят сводить с московской литературой?!” Чтобы его успокоить, я неудачно сказала: “Нет, Булгаков сам изгой. Вероятно, там будет кто-нибудь из МХАТа.” Осип совсем рассердился. Он бегал по комнатам и кричал: “Как оторвать Ахматову от МХАТа?”»
     «Кругом завелось много людей, часто довольно мутных и почти всегда не нужных. Не смотря на то, что время было сравнительно вегетарианское, тень неблагополучия и обречённости лежала на этом доме. Мы шли по Пречистенке (февраль 1934 г.), о чём говорили – не помню. Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: “Я к смерти готов.”»
   Из воспоминаний Эммы Герштейн: «В первый же её московский приезд за ней зашёл к Мандельштамам Бонди, чтобы везти её на заседание Пушкинской комиссии… Обращение с ней С.М.Бонди было очень почтительным, с чуть-чуть заметным оттенком снисходительности…»
     «Для московского житья…[Ахматова] захватила с собой ярко-красную пижаму Пунина, которая подчёркивала её высокий рост и линейность фигуры. Но матиссовские краски, ренуаровская чёлка, чёрные волосы делали её похожей на японку….
     Лицо у неё было усталое, немолодое, землистого цвета, однако изящный и нежный рисунок рта, нос с горбинкой были прелестны. Улыбка её не красила.
     Ездила Анна Андреевна двадцать лет подряд с одним и тем же ручным чемоданчиком, перетянутым ремнём из-за отсутствия замка.
     И зимой, и весной Анна Андреевна носила один и тот же бесформенный “головной убор”: фетровый колпак неопределённого цвета. Зимой она ходила в шубе, подаренной ей умирающей В.А.Щёголевой ещё в 1931 г., весной – в синем непромокаемом плаще с потёртым воротником. “Вы ошибаетесь, - возразил мне как-то Осмёркин, - она элегантна. Рост, посадка головы, походка и это рубище. Её нельзя не заметить. На неё на улице оборачиваются.»
   Из воспоминаний жены Алпксандра Осмёркина: «По случаю приезда Ахматовой у Тышлеров собралось небольшое общество… Анна Андреевна, сидевшая близко от меня, сказала: Елена Константиновна, я непременно хочу посмотреть вашу дочку.Но ей же только десять дней.” – “Тем более. Мы извинились перед собравшимися и, благополучно пройдя две кухни [которые выходили на общую лестничную площадку чёрного хода], оказались в комнате, где мирно спала девочка. Анна Андреевна наклонилась над кроваткой и внимательно разглядывала её…Наконец она выпрямилась и свом глуховатым голосом проговорила: Ну дай Бог, дай Бог… Такое смиренное, а главное, искреннее обращение к Богу я встречала только в детстве в монастырских стенах, куда меня водила няня, у женщин, одетых в чёрное.»
     «В Москве Анна Андреевна ещё вспоминала ленинградское прощание с Николаем Николаевичем. Последние минуты он стоял на платформе перед окном вагона, но оно замёрзло, и он постучал пальцами по стеклу, она ему ответила, и так они перестукивались, пока поезд не тронулся.»
   Из письма Николая Пунина Ахматовой: «21 февраля 1934 г. Приезжай домой… Я тебя люблю. Ты спишь, как ангел, тихо, как лежит снег; когда ты не спишь – ты, как ливень, а когда читаешь, как спишь, так же кротко; чаще всего уподобляешься тишине.»
   Из письма Ахматовой Николаю Пунину: «28 февраля 1934 г. Какой странный приезд! Как всё перевернулось вверх дном. А тебя вспоминаю горько… Что дома? есть ли дом?»
   Из воспоминаний Виктора Ардова: «…Вместе с матерью в Москву приехал и Лёва Гумилёв. В квартире Мандельштама ему решительно не было места для ночёвки. Мы с женой узнали о том и предложили Лёве переночевать у нас… и не только переночевать, но и прожить всё его пребывание в столице. Наша квартира была тоже невелика. Но свободное место в семиметровой комнате, которая носила высокое наименование моего кабинета, нашлось. Лёва пожил у нас и доложил матери, что Ардовы – симпатичные люди. Анна Андреевна пришла к нам на обед вместе с сыном…»
   Из воспоминаний Эммы Герштейн: Мандельштам «вдохновенно читал Анне Андреевне Ахматовой и Льву Гумилёву [стихотворение «Мы живём под собою не чуя страны…»]. “Особенно Лёва не должен его знать”, - вспоминается мне напряжённый голос Нади.»
     «В феврале 1934 года умер Эдуард Багрицкий. Прямо с похорон к Мандельштамам пришли Нарбут и Харджиев. Они рассказали о траурной церемонии, чем-то им очень не понравившейся. И Лёва сказал: “Мамочка, когда ты умрёшь, я тебя не так буду хоронить.”
     Лёва стал приходить ко мне в гости. Это поразило Мандельштамов и насторожило Анну Андреевну…
     В марте Лёва уехал в Ленинград, но через месяц вернулся… [Он] явился в Москву без предупреждения и как-то некстати… Мандельштамы были недовольны приездом Лёвы. Вообще в первые дни после отъезда Анны Андреевны и у Нади, и у Осипа Эмильевича прорывалось какое-то раздражение против неё. Надя с оттенком недоброжелательности указывала, что Ахматовой легко сохранять величественную индифферентность, так как она живёт за спиной Пунина.»

Глава 73. О «Золотом петушке». Пунин

   Из дневника Льва Горнунга: «8 июня 1931 г. Цявловский сообщил об Анне Ахматовой. Он сказал, что она начала заниматься Пушкиным, для чего она затребовала в Ленинград из Библиотеки им.Ленина рукопись «Золотого петушка». Ей трижды отказывали и, наконец, объяснили, что подлинные рукописи Пушкина на руки не выдаются.»
   Из письма Ахматовой пушкинисту Бонди: «14 января 1932 г. Многоуважаемый Сергей Михайлович, позвольте мне от всего сердца поблагодарить Вас за транскрипцию «Зол. Пет.» Она так совершенна, что по поводу её не может возникнуть никаких вопросов, мне кажется, что я вижу Пушкинскую рукопись, когда читаю её.»
   Из воспоминаний Эммы Герштейн: В декабре 1932 г. «исследование о Золотом петушкеПушкина ей помогал писать Н.И.Харджиев. Я лежала больная, - с удовлетворением говорила Анна Андреевна, - а Николай Иванович сидел напротив, спрашивал: «Что вы хотите сказать?» - и писал сам.Дело было к спеху, потому что Харджиев и его друг Цезарь Вольпе, печатавшийся в Звезде, могли поместить там статью Ахматовой. Она была напечатана в первой книге за 1933 год.»
   Из письма Ахматовой Николаю Харджиеву: «Февраль 1933 г. 14, днём читаю в бывш. Пушкинском Доме доклад о “Золотом петушке”… Живу какими-то остатками бодрости и, главное, не думать… От Лёвы нет вестей.»
   Из письма Цезаря Вольпе Николаю Харджиеву: «27 февраля 1933 г. Был в Пушкинском Доме (ныне ИРЛИ). Доклад Ахматовой. Пушкинисты выступали так, как будто условились разыграть всё дело как собственную незадачливость.»
     10 марта Ахматова подарила оттиски статьи «Последняя сказка Пушкина» с такими надписями:
«Сергею Михайловиче Бонди в знак глубокой благодарности. Ахматова»,
«Милому другу Николаю Ивановичу на память о декабрьских днях 1932 года. Благодарная Ахматова».
   Из письма директора Гослитмузея Владимир Бонч-Бруевича Дмитрию Якубовичу: «8 апреля 1933 г. [Литературовед] Лернер… после её опубликования писал мне, что он считает ненужным публиковать своё исследование о “Золотом петушке”.»        Из письма Дмитрия Якубовича Владимиру Бонч-Бруевичу: «27 апреля 1933 г. Строки об Ахматовой из Вашего письма я немедленно же прочёл ей по телефону, и она была обрадована Вашим приглашениям в “Звенья”.»
   Из письма Ахматовой Николаю Харджиеву: «Июнь 1933 г. Милый Николай Николаевич… Очень хочу в июле-августе приехать в Москву… О М.М. [литературоведе Никитине] плохие вести. Просит хлеба. Николаша не арестован, конечно… Я здорова, как всегда, летом.»
   Из письма Льва Гумилёва Николаю Харджиеву: «Начало августа 1933 г. Я в Москве проездом, так как еду в Крым на археологические раскопки… Мама просила Вам передать, что очень хотела приехать, но отложенные на билет деньги пошли на дрова.»   
   Из письма Ахматовой Николаю Харджиеву: «9 августа 1933 г. Был ли у Вас Лёва? Он обещал написать с дороги, и я начинаю беспокоиться… Бонч предлагает мне продать мой архив.»
   Из воспоминаний Лидии Гинзбург: 3 сентября «к А. А. пришла московская девушка и прочитала, кажется, хорошие стихи. Это оголтелая романтика, какой давно не было – явно талантливая.
     Возможно, что всё впечатление – ритмический дурман, или даже эмоциональный? У Маруси Петровых наружность нежная и истерическая. И немного кривящийся рот.»
   Из воспоминаний О.Федотовой: «Шёл 1933 год, с продовольствием было плохо, существовала ещё карточная система. На Невском от Союза писателей была организована столовая, к которой “подкреплялись” писатели, поэты и их семьи. В столовой всегда было многолюдно и оживлённо. Мне часто приходилось обедать в этой столовой, прикрепил меня к ней брат мой, поэт Всеволод Рождественский. Не забуду, как в один из праздничных дней в столовую пришла Ахматова. Как печальная тень, одиноко прошла между столиками и села в отдалённом углу. К ней кто-то подошёл. Она была в простом чёрном платье, а голова повязана белой косынкой. Меня поразил её болезненный и усталый вид. Говорила она мало и скоро ушла, так же тихо и одиноко.» 
   Из воспоминаний Ахматовой: «…Я шла по Невскому к вокзалу – помните, там была писательская столовая? И встретила Н.Н. под руку с Тотей. Они шли, очень весело болтая. Я перешла на другую сторону. Они меня увидали и кинулись в какую-то пивную.»

Глава 72. Знакомство с Харджиевым, Рыковой, Осмёркиными, Шапориной, Кандзо Наруми, Румянцевой, Петро

   Анна Андреевна приехала в Москву для заключения договора с издательством «Academia» на перевод писем П.П.Рубенса. В этот приезд она познакомилась с литературоведом Николаем Николаевичем Харджиевым.
   Из письма Бориса Эйхенбаума Николаю Харджиеву: «17 октября 1930 г. Была у меня Анна Андреевна. Напряжённа, но умная. Очень интересны её наблюдения над Пушкиным.»
   Из воспоминаний переводчицы Надежды Рыковой: «Познакомил меня с Анной Андреевной Павел Николаевич Лукницкий. С ним мы подружились ещё студентами – учились на одном факультете Ленинградского университета…
     Для Анны Андреевны те годы были временем, когда она почти не печаталась, но тем охотнее читала всем, кто любил её стихи и просил об этом. От неё самой я услышала многое из того, что появилось гораздо позже в журналах и новых её книгах…
     Годы 1930-1934-й экономически были очень трудными… Писателей “курировала” Комиссия по улучшению быта литераторов, сокращённо Ленкублит. В помещении нынешнего ресторана “Универсаль” [воспоминания написаны в 1988 г.] открыли столовую для членов литературных организаций… Мы с Анной Андреевной не раз ели там за одним столиком зразы с гречневой кашей и оладьи с красной икрой (да, да, представьте себе!).
     В те годы происходила также реконструкция Москвы: ликвидировали переулки, взрывали дома, либо “перемещали” их, отодвигая, чтобы расширить проезжую часть улицы. В частности, уничтожали небольшое кладбище (на месте, где теперь площадь Пушкина), на котором было похоронено много русских литераторов. Их останки переносили на мемориальное кладбище… Среди лиц, официально наблюдавших за этим делом. …находился переводчик и критик С.
     ...С. вдруг нагнулся, поднял что-то с земли и воскликнул: “У меня бедро Гоголя. Меняю, делайте предложения!”
     Кто-то с негодованием поведал мне об этом эпизоде, а я пересказала его Анне Андреевне за столиком в Ленкублите… А.А. отодвинула тарелку, выпрямилась на стуле, руки и челюсти её судорожно сжались, а в глазах появилось то выражение, которое передаётся банальной метафорой “метали молнии”.
     – Ему будет плохо, ему будет очень плохо! – произнесла она каким-то очень глубоким и низким голосом.
     Увы! Её предсказание исполнилось: человек этот, хоть и грешный, погиб в 1937 году незаслуженно и безвинно.»
   Из воспоминаний Елены Осмёркиной: «Наше свидание было… в доме, собственно говоря, у Николая Николаевича – и её доме…
     Большая столовая, и за столом Николай Николаевич, мы с Осмёркиным… А вот сидит, значит, его первая жена, Анна Евгеньевна, с каким-то молодым человеком… Как мне сказали, это врач по профессии… Оказалось, …что это заместитель Николая Николаевича в жизни Анны Евгеньевны. Но всё это было сыграно Анной Евгеньевной… удивительно грубо, никак не по Станиславскому: она ему улыбалась, она делала вид, что она страшно счастлива. Врач этот держал себя с подчёркнутым достоинством, что, мол, я здесь занимаю определённое место и извольте со мной считаться – такое у него было выражение лица. Сидел Пунин, не обращая на них, собственно говоря, никакого внимания, и смущённая Анна Андреевна, которая даже посмеивалась, подавала какие-то довольно остроумные реплики, не имеющие отношения ко всем присутствующим, а, скажем, к Осмёркину, или ко мне, или к Пунину. Вот так мы сидели и даже выпивали…
     Мы просидели за столом довольно долго… Анна Евгеньевна со словом благодарим вышла из-за стола со своим доктором. Анна Андреевна пригласила нас к себе.
     Мы с Осмёркиным стали просить её почитать стихи. Она согласилась.
     …При чтении Ахматовой мне послушались звуки отдалённого органа. Она читала ровно, без каких-либо актёрских приёмов, но стихи звучали торжественно и, казалось, доходили до нас тут же, со всей полнотой её чувств и размышлений.»
   Из письма Всеволода Рождественского Дмитрию Усову: «20 мая 1931 г. [Ахматова], неожиданно для всех, вышла из своего затвора; теперь её часто можно встретить в окрестностях Летнего сада, на концертах…»
     21 мая 1931 г. Ахматова подарила Пунину поэму «У самого моря» в переводе О.Баблера на немецкий язык, написав на титульном листе:

«Nie kommt es, Lena, her zu mir
und niemals kehrt es mehr zurück.»
Перевод: Он никогда не придёт за мною,
Он никогда не вернётся, Лена.

   Из воспоминаний Ахматовой: «У Николая Николаевича начался роман с Тотей [Антониной Николаевной Изергиной, сотрудницей Эрмитажа]. Сначала я ничего не знала, потом знала, но не обращала внимания; потом я переехала к Срезневским. Н.Н. грозил, что убьёт Срезневских, если я буду у них жить, умолял, плакал и пр. Я переехала в Царское, жила там в комнате умирающей Валентины Андр[еевны Щёголевой] и ухаживала за ней. Он приезжал туда; я подходила к окну с полотенцами и компрессами. Мне было очень не до него.»
   Из дневника художницы Любови Шапориной: «30 октября 1931 г. Летом в доме Ел. Ив. жили Валентина Андреевна с Анной Ахматовой, Радловы и Ходасевич. Ахматова, которую я так близко увидала и узнала впервые, – редко обаятельный человек. Я часами могла говорить с ней, любуясь её тонким, нервным лицом.»
     11 июня Лев Гумилёв выехал в Прибайкальскую геологическую экспедицию.
   Из воспоминаний геолога Анны Дашковой: «Незадолго до отхода поезда пришла проводить сына Анна Андреевна Ахматова и передала ему пакет с продовольствием.»
   Из дневника японского филолога Кандзо Наруми: «19 июня 1931 г. В восемь часов вечера к Анне Андреевне… Здесь уже находился смуглый, слегка полноватый, коренастый мужчина южного типа. Нас сразу познакомили. Харджиев Ник. Иванович… “Когда-то я видел анонс, сообщающий, что в Издательстве писателей в Ленинграде выйдет двухтомник Ваших стихотворений. Когда он выйдет? Я его очень жду!” Её ответ был ясным и коротким: “Не напоминайте мне об этом! Никогда его не будет. Они меня не любят.” …Она курит. Похоже, что с удовольствием… Вошёл Пунин… Они разговаривают подчёркнуто вежливо, на Вы. Для супругов это странно.
     26 июля. После ужина я навестил Шапорина (в Детском Селе)… Через некоторое время пришла сама Ахматова. Совсем неожиданная встреча! На ней то же, что и раньше, платье, на голове скромно повязан простой белый платок… После половины одиннадцатого ушёл вместе с Ан. Андреевной… Ан. Анд. в шлёпанцах на босу ногу с рисунком “мальва в круге”. Не иначе как подарок Пунина из Японии. “Это герб известного японского диктатора”, - сказал я. Она испугалась, как девочка, покраснела и с криком: “Что Вы говорите! Смотрите Вы, Наруми-сан! Не выдавайте меня!” – убежала.»
   Из воспоминаний Ирины Пуниной: «В… 1931 году профессору Срезневскому предоставили летнюю квартиру в служебном корпусе, на территории Сестрорецкого курорта…
     Анна Андреевна приезжала редко, но обычно на целый день. В хорошую погоду все вместе ходили на пляж. Акума охотно купалась, заплывала от нас очень далеко.»
   Записка Николая Пунина Ахматовой: 30 июля 1931 г. Между нами как раз то, чего я не имел никогда и из гордости не хотел иметь – дружба и помощь… Я не могу просить меня простить – не оставляй меня.»
   Из воспоминаний Ахматовой: Пунин «наконец, …поклялся, что с Тотей всё кончено, и я вернулась.»
     Но! «Как он бывал груб… во время этих своих… флиртов. Он должен всё время показывать, как ему с вами скучно. Сидит, раскладывает пасьянс и каждую минуту повторяет: “Боже, как скучно… Ах, какая скука.»… Чувствуй, мол, что душа его рвётся куда-то.»
   Из воспоминаний подруги Ахматовой Нины Ольшевской: «Он был двойственный, Пунин. То элегантный, в чёрном костюме, с галстуком (иногда бабочкой); таким его знали студенты на лекциях. Одна из слушательниц говорила мне, что более интересных и остроумных лекторов она не слышала. Дома, если он был в форме, был так же обаятелен, любезничал. В другой раз сидит в халате, в тапочках, раскладывает пасьянс, еле кивает и не разговаривает. Как-то я сказала А.Г.Габричевскому: Вы всё знаете о литературе, об искусстве…” – а он: Нет, это Пунин всё знает.»
   Из письма сотрудника Третьяковки Веры Румянцевой подруге: «14 августа 1931 г. Перед моим отъездом в Ленинград С.М.[Бонди], чтобы доставить мне удовольствие, предложил… передать письмо Ахматовой… Около 11 звоню… Подходит… Условились, что я сейчас к ней еду… Отпирает сама… Только почему-то не одета: в белом шёлковом капоте, широком и длинном, в туфлях на босу ногу, с распущенными волосами… Извините за мой вид, я только что встала.… Входим в комнату. Окна выходят в сад, мягкая мебель, на диване неубранная постель. Говорит прислуге: Ах, Катя, вы ещё не убрали, убирайте скорее.… Разрывает конверт и читает письмо. Я в это время рассматриваю её и комнату. Она смуглая, немолодая… Некрасива, но, вероятно, была красива раньше. Но всё же и теперь необыкновенно обаятельна. Тонкая, гибкая, красиво поставлен голос. До бесконечности женственна… Комната большая, убрана со вкусом. Синий фарфор чашек, много картин на стенах – всё рисунки художников типа Мир искусства – её портреты, петербургские пейзажи, разные наброски… Да, - говорю, - была я в Эрмитаже, так одно огорчение… Ведь ничего нет, вещей нет, мадонны Д΄Альба нет…Перуджино триптиха нет…” – “Боттичелли нет… Тициановская Венера перевезена в Москву, но её теперь нет и там.. … Вдруг говорит: Мне бы так хотелось вам что-нибудь сделать, быть вам полезной… ну например, походить с вами по городу, я петербурженка, всё здесь знаю…Я что-то пробормотала насчёт того, что не могу её затруднять. Нет, нет, я относительно свободна, и для меня это только удовольствие.А когда вы собираетесь в Москву?Не знаю точно, за мной должны приехать и увезти меня… Я должна отсюда уехать, не могу больше, но сама не поеду, так что придётся меня везти.Вы нездоровы?Нет, просто тяжела на подъём.»
   Записка Ахматовой Николаю Пунину: «4 ноября 1931 г. Я ушла к Людмиле [Замятиной]. Если у тебя не злое сердце – позвони мне. Тебе бы только всё губить. А ты знаешь, как трудно исправлять. Мне темно и страшно.»
   Из воспоминаний Лидии Гинзбург: «По Москве распущены слухи, что скоро выходит собрание сочинений Ахматовой со всеми портретами.
     Анна Андреевна: "Подумайте, со всеми портретами… Последний, вероятно, - в гробу.”»
     1 апреля 1932 г. Лев Гумилёв зачислился коллектором в геологическую экспедицию.
   Из письма Ахматовой Николаю Харджиеву: «Апрель 1932 г. В конце месяца в Москву вернётся Вера Фёдоровна Румянцева и привезёт Вам письмо от меня. От Лёвы нет вестей: он не ответил никому из нас – не знаю, что думать. У нас всё по-старому – только ещё хуже. Вчера была в Эрмитаже. Пустыня… Н.Н. замучен музейными делами, зол и “несправедлив”. Совершенно неожиданно для себя я получила госснабжение – это во многом облегчит моё положение дома.»
   Из письма Нтколая Пунина жене: «4 августа 1932 г. За молоком и хлебом хожу я; А.А. делает обед и моет посуду; всё это с большой охотой и вниманием, даже не очень медленно… Сегодня А.А. впервые поехала к Срезневским (в Сестрорецк).»аже не очень медленно...ицом."обаятельный человек.
   Из письма Георгия Чулкова Ахматовой: «17 октября 1932 г. Пастернак известил меня вчера о Вашей болезни и о том, что до сих пор наши несносные бюрократы не уведомляют Вас об увеличении пенсии.»
   Из письма Бориса Пастернака Николаю Пунину: «19 октября 1932 г. Звонил… Чулкову, он обещал тотчас же обратиться по делам Анны Андреевны в Наркомпрос и Оргкомитет… Так же горячо ко всему отнёсся и Борис [Пильняк] пообещав намылить голову Гронскому, главе Оргкомитета.»
   Из воспоминаний Всеволода Петрова: «Осенью 1932 года я был экстерном III курса исторического факультета и поступил на службу в Русский музей.
     …Ведал… секцией рисунков – Николай Николаевич Пунин (назначенный на эту должность после того, как было расформировано возглавляемое им отделение новейших художественных течений)…
     Мне навсегда запомнилось первое посещение Фонтанного Дома.
     Анне Андреевне было тогда лет 45. Высокая, стройная, очень худощавая, с чёрной чёлкой, она выглядела почти совершенно так же, как на портрете, написанном Альтманом…
     Меня поразил голос Ахматовой, …глубокий и низкий, прекрасно поставленный, обладающий необыкновенной чистотой и полнотой звука; голос, который нельзя забыть.
     Ахматова заговорила о моих архивных поисках и находках.
     - Они очень приближают вас к атмосфере той эпохи, нашей эпохи, - сказала она, взглянув на Пунина.
     …Я полюбил эту эпоху уже тогда, в моей юности, потом изучал её в течение всей моей жизни и навсегда благодарен Ахматовой и Пунину, которые помогли мне понять их время и непосредственно к нему прикоснуться…
     Тогда, в начале тридцатых годов, они производили впечатление очень нежной влюблённой пары, почти как молодожёны, хотя были вместе уже лет десять, если не больше. Пожалуй, Ахматова казалась более влюблённой, чем Пунин.
     Их воззрения вкусы совпадали если не во всём, то, во всяком случае, в главном; я никогда не слышал споров между ними…
     Анна Андреевна казалась царственной и величественной, как императрица… Мне кажется, однако, что царственному величию Анны Андреевны недоставало простоты…
     Может быть, одной из причин внешнего самоутверждения, среди множества других причин, могло послужить то отчасти ложное положение, в каком оказалась Анна Андреевна по отношению к семье Пунина. Он жил в одной квартире с первой женой. Тут же жила их маленькая дочь.
     Когда мы вечером пили чай, обе дамы сидели за столом вместе. Со стороны могло показаться, что они дружны между собой.
     …Атмосфера неблагополучия, нависшая плотной завесой над всей эпохой, начала сгущаться в Русском музее.
     Пунин, со свойственной ему интуицией, чувствовал это острее, чем кто бы то ни было. Он постоянно пребывал в удручённом и сердитом настроении и довольно часто с раздражением огрызался на наших сотрудниц…
     На меня он не огрызался. Однажды я спросил его – почему?
     Пунин ответил:
     - …Вы вроде Анны Андреевны, всегда в форме, на вас не рявкнешь.»

Глава 71. Пильняк и Замятин. Смерть матери

    Из воспоминаний лингвиста Самуила Бернштейна: В сентябре 1929 г. «началась безумная кампания в газетах по поводу Бориса Пильняка и Евгения Замятина за то, что они передали за границу… свои произведения помимо советской цензуры [“Мы” и “Красное дерево”].»
   Из воспоминаний Ахматовой: «Из сочувствия П. и Зам. ушла из Союза.»
   Из воспоминаний Самуила Бернштейна: «Тогда к ней приехал молодой человек какой-то… уговаривать её взять обратно заявление, поскольку эта демонстрация чрезмерно, так сказать, активна… Она говорит: “Я уже склонялась взять обратно заявление, но тут он сказал: «И потом, Вам же будет хуже, Анна Андреевна: Вы не получите продовольственные карточки, Вы не сможете пользоваться там какими-то благами ещё.»” Она сказала: “Вот теперь уже всё. Теперь я не могу взять обратно, раз Вы так сказали. Вы уезжайте туда и скажите, что я отказываюсь вернуться в Ваш союз.”
   Из дневника Павла Лукницкого: «13 октября 1929 г. К 6 вечера пошёл в Союз писателей на общее собрание и перевыборы правления… В моём кармане заявление А.А. о выходе из Союза писателей: “В правление Союза писателей. Заявляю о своём выходе из Союза писателей.13 окт. 1929. А.Ахматова.” Но я не подал его.»
   Приписка Бориса Пильняка к письму Евгения Замятина жене: «29 октября 1929 г. Также кланяется и целует Пильняк-Сакко и сообщает, что будет он привезён в Ленинград, о чём просит сообщить А.А.Ахматовой, ради свидания с которой оный Пильняк, главным образом, и стремится в Северную Пальмиру.»
   Из дневника Павла Лукницкого: «8 декабря 1929 г. 4-го был с АА у Шилейко. Он бледен, обильно кашляет кровью – ему недолго осталось жить. Квартира его умирает также – его выселяют, ибо дом перешёл в другое ведомство. Но Шилейко уезжает в Москву. Он поручает АА вывезти его вещи вместе с её вещами и книгами в Шереметевский дом…
     На следующий день, пятого, с утра я с АА возились в пыли до 3-х часов, разбирая книги и вещи. АА устала смертельно, но дело сделали: отдельными кучами на полу лежат книги В.К.Ш., АА, мои, ненужные, архивы Судейкиной, А.Лурье… В субботу 7-го Шилейко уехал в Москву. А.А. провожала его с убеждением, что прощается с ним навсегда. [Шилейко умер 5 октября 1930 г.]      А вчера, в воскресенье, с утра, я вместе с АА отправился в Мраморный дворец закончить “похороны” квартиры. Разобрали последние вещи. В 12 явились упаковщики (за упаковку и перевозку взяли 75 рублей, а увезли всё на одной подводе). Сломанные, ветхие – красного дерева – бюрцо, кровать, 2 кресла, трюмо, столик, буфетик со стеклом…
     Когда до революции АА поселилась в Петрограде, одними из первых, у кого она стала бывать, были Судейкины. Вот эта их мебель стояла тогда там, АА глядела на неё и не думала, что через много лет она будет вывозить эти вещи из квартиры Судейкиных. А вот ещё через 5 лет – вывожу их я. И пять лет назад, – разве мог я думать, что будет так? Книги – в ящики, мебель – так. Составляли сначала всё это на улице, я стерёг, и слова прохожих: “Тоже имущество называется!” – презрительный гражданин. “Вещи-то старые, бедные… Куда их везут – продавать, что ли?” – соболезнующим тоном женщина.
     Вывезли всё, кроме того, что принадлежит дому (даже тарелку, принадлежащую дому, АА не захотела взять)…
     А ещё, когда шли утром, после моих слов о том, что 8 декабря 1924 года, в день моего знакомства с АА, я впервые вошёл в Мраморный дворец, а сегодня, 8 декабря 1929 года, через 5 лет я войду туда в последний раз, - АА сказала: “Это страшно…Сейчас я в кругу каких-то мистических цифр…” И объяснила: в 1921 году погибли её брат и бывший муж, и это страшно и странно.
     Вообще А.А. в состоянии духовного упадка.ьСудьба выдумывает странные юбилеи…»
   Из письма Бориса Пильняка Евгению Замятину: «21 декабря 1929 г. Анна Андреевна. Просьба у меня к тебе превеликая. Скажи ей, что я билет [в Москву] для неё прислал, а – когда она поедет (соберётся ехать), купи ей билет – деньги тебе аккуратнейше вышлю.»
   Из дневника Павла Лукницкого: «31 декабря 1929 г. Шереметевский дом передают в какую-то другую организацию, музей упраздняется, вероятно всех жильцов будут выселять весной. Куда же переедут Пунин с семьёй и АА?.. Много говорили о литературе и о том, как можно писать в современных условиях. Взгляд её категорический: “настоящей литературы сейчас быть не может”… АА живёт по-прежнему тихо и печально. Холод в квартире, беспросветность и уныние. Встречи Нового года не будет – нет ни денег, ни настроения. Бываю там редко и ненадолго… Уже не так тянет, как прежде. А если по совести, то почти и не тянет.»
     В 1930 г. Лукницкий уехал в экспедицию. Открывал и наносил на географическую карту к тому времени еще не исследованную никем часть Памира: устья рек и ледники, перевалы, пики; даже один из пиков, отдавая дань прошлому, назвал пиком Ак-Мо (сокращенно от его Акумианы – так он назвал свой дневник об Ахматовой – "ACUMIANA").
   Из дневника Льва Горнунга: «3 января 1930 г. Анна Ахматова в Москве, я её сегодня навестил. Она лежит больная.
     28 января. Пришёл к Анне Андреевне, так как мы с ней думали сегодня идти на “Вишнёвый сад” в Художественный театр, но не успели собраться, да и за день к тому же Анна Андреевна устала, и было решено, что я ей помогу разобраться в её книгах. На прощание получил от неё в подарок книгу Кантемира.»
   Из письма Евгения Замятина жене: «29 января 1930 г. Поймал [критика Вячеслава] Полонского и говорил с ним об Ане А. Дела её неважные: сейчас неактивных начали снимать с акад. обеспечения: сняли, напр., Чулкова и А.А. – тоже. Это я узнал позавчера, а вчера насел на Полонского. Он обещал говорить по этому поводу с [председателем правления ЦЕКУБУ] Халатовым и с кем-то ещё.»
     В конце января Ахматова вернулась в Ленинград.
   Из письма Бориса Пильняка Ире Пуниной: «Ариша, когда Ваня [так он называл Ахматову] опять поедет в Москву, приезжай с ней ко мне в гости… Будем пить вино, и каждый день Ванины именины.»
   Из дневника Константина Федина: «4 марта 1930 г. Вчера у А.А.Ахматовой. Грустно.»
   Из воспоминаний Самуила Берштейна: Виктор Андреевич Горенко «в 29-м году… устроился переводчиком на пароход наш, в Шанхае он сошёл на берег и не вернулся.»
     Инна Эразмовна, которая жила с ним на Сахалине, вернулась к сестре в Деражню, Анна Андреевна по мере возможности посылала им посылки.
   Из письма Анны Вакар Ахматовой: «6 апреля 1930 г. Здоровье мамы вызывает серьёзные опасения, её целые дни знобит. Кашляет с кровью… Тётя Аня.»
     В мае Инна Эразмовна скончалась.
     20 мая Ахматовой выдали удостоверение на право бесплатного проезда в ленинградском трамвае.
   Из воспоминаний Ирины Пуниной: «Летом 1930 г. Срезневские снимали дачу на ст. Горская – весь нижний этаж с верандой. Валерия Сергеевна уговорила Анну Андреевну поехать со мной к ним на дачу. Акуме выделили небольшую комнату, и я жила там с ней всё лето. Трудно передать, до какой степени Анна Андреевна не любила, презирала дачную жизнь. В то лето, видимо, она сочла необходимым поехать: здоровье моё было ещё очень слабым. Я не могла играть с детьми, много лежала. Акума постоянно мерила мне температуру и чертила график…
     Акума не принимала участия ни в прогулках, ни в домашних заботах, не играла с детьми. Утром она подолгу спала, проснувшись, лёжа читала. Помню том Шекспира на английском языке, в чудесном зелёном кожаном переплёте. Как только стало заметно, что я вполне сжилась с обстановкой и начала поправляться, она всё чаще стала уезжать в город.»
 Из письма поэтессы Анны Радловой мужу: «28 августа 1930 г. Катаев рассказал, как весной на его “Квадратуре круга” была Ахматова с [критиком] Эфросом и Демьян Бедный, который рассыпался перед Ахматовой в комплиментах. Вот жених из пекла, правда?»
   Из дневника букиниста Эммануила Циппельзона: «5 июля 1930 г. Демьян Бедный ужинал в Б.Московской гостинице с… Анной Ахматовой! Вот сочетание!»

Глава 70. Подготовка издания. Пастернак. Санаторий

 9 октября 1928 г. в Ленинград приехал Владимир Шилейко.
 Записка Ахматовой Шилейко: «26 ноября 1928 г. Милый друг, посылаю тебе мои стихотворения. Если у тебя есть время сегодня вечером – просмотри их. Многое я уже изъяла – очень уж плохо. Отметь на отдельной бумажке то, что ты не считаешь достойным быть напечатанным. Завтра зайду. Прости, что беспокою тебя. Твоя Ахматова.»
 Из дневника критика Давида Выгодского: «24 декабря 1928 г. Сегодня Зоя [литературный редактор] принесла из Гублита первый том Ахматовой. Выбросили 18 стихотворений. Все, где есть “Бог”. “Молитва”, “Христос” и т.д. Среди них лучшие стихи. Это ещё не окончательно. Из второго тома обещают выбросить меньше. В четверг вернут его. Зоя позвонила Ахматовой. Та испуганно: “Из только первого тома 18!”»
    5 декабря Ахматова с Пуниным была в Пушкинском Доме на заседании, посвящённом 125-летию со дня рождения Ф.И.Тютчева.
 Из воспоминаний Виталия Виленкина: «Она показалась мне очень худенькой, хрупкой, бледной.»
 Из дневника Павла Лукницкого: «31 декабря 1928 г. Новый год встречала в ШД – здесь собрались художники с жёнами: Тырса, Л.Бруни, Нерадовский, Лапшин. Устраивали на паевых началах, поэтому было даже шампанское.»

Из писем Лукницкого Горнунгу:

 «3 января 1929 г. Спасибо большое за экземпляр “Словаря современных писателей”… Он плох… Биографические сведения об А.Ахматовой несуразны, неверен даже год рождения… Ясно, что участвовал здесь Медведев. В 1924 г., кажется, ходил Медведев к А.А. и выпрашивал у неё автобиографию. Чтоб отвязаться от него, АА дала ему кой-какие сведения. Он их записывал, но, вероятно, неточно… Никаких разрешений печатать эти сведения в словаре АА ему не давала…
     Вы спрашиваете об АА. Она относительно здорова. Просит передать Вам её поклон.
      Собрание её стихотворений разрешено Гублитом на том условии, что из 1-го тома будет выкинуто 18 стихотворений, а из 2-го – 40. Иначе говоря, собрание издаваться не будет (если условия не будут изменены, на что надежды почти нет.)… В Москве АА была по очень хлопотливым делам, требовавшим много времени. и бывала очень мало где.
     9 февраля. Стихи А.А. не выйдут – безнадёжно.»
 Из дневника Павла Лукницкого: «11 марта 1929 г. При мне получила письмо от Б.Пастернака со стихотворением, посвящённым ей [«Мне кажется, я подберу слова…»], и с просьбой разрешить его напечатать… Письмо очень хорошее, дружественное. А стихи – странно вялые и для Пастернака – плохие. Мы обсуждали это, АА просила меня пока не говорить никому об этом стихотворении.»
 Из письма Пастернака Ахматовой: «6 апреля 1929 г. Недели три тому назад я вам отправил письмо по вашему старому, а легко может быть, и по ложному адресу. Я в нём испрашивал вашей санкции на печатанье стихотворенья, к вам обращённого… Ответьте, пожалуйста, и напишите несколько слов о себе… Всею душою преданный вам Б.П.»
 Телеграмма Ахматовой Пастернаку: «9 апреля 1929 г. Благодарю за посвящение. Вторая редакция прекрасна. Печатайте непременно. Простите молчание. Больна. Ахматова.»
 Из письма Пастернака Ахматовой: «10 апреля 1929 г. Дорогая Анна Андреевна! Горячо благодарю вас за ответ и очень обеспокоен концом телеграммы… Всей душой, как только можно, желаю вам поскорее оправиться… А ваша телеграмма, как старшая, смотрит на стихотворенье, и в ней больше содержания, живого и противоречивого, чем в последнем.»
     Вместо ответа Ахматова послала ему свою фотографию с надписью на обороте: «Борису Пастернаку – чудесному поэту и самому живому человеку в С.С.С.Р. Анна Ахматова. 1929. 16 апр.»
 Из воспоминаний Лидии Гинзбург: «Анна Андреевна жаловалась Шкловскому, что сидит по целым дня одна: “Люди, которые меня не уважают, ко мне не ходят, потому что им неинтересно; а люди, которые меня уважают, не ходят из уважения, боятся обеспокоить.”»
 Из дневника Павла Лукницкого: «17 апреля 1929 г. Неожиданно к АА пришёл проф. Этторе Ло Гат[то], приехавший из Италии. Он (до этого) в Италии написал 3 статьи об АА. Это его 2-ой приезд в СССР.»
 Из воспоминаний Э.Ло Гатто: «Она сразу же взяла на себя инициативу в беседе, сказала, что помнит, как на столетнем юбилее Толстого в Большом театре в Москве я говорил не только по-русски, но и по-итальянски, а она любит итальянский язык. При этом добавила, что хотя и любит, но не говорит на нём.»
     Весной правление «Издательства писателей в Ленинграде» постановило издать двухтомник стихотворений Ахматовой.
 Записка Константина Федина в «вышестоящие инстанции»: «Анна Ахматова занимает в поэзии место бесспорное. Обойти её в истории русского стиха так же невозможно, как невозможно обойти Тютчева, Блока, Хлебникова… Но вот уже несколько лет на нашем книжном рынке отсутствуют какие бы то ни было издания стихотворений Ахматовой.»
 Из воспоминаний сына Лукницкого: 22 июня Павла Николаевича арестовали «по обвинению в контрреволюционной деятельности, выразившейся в факте хранения архива врага народа Николая Гумилева.»
     25 июня Павел Лукницкий уже встречался с Ахматовой.
 Из дневника Константина Федина: «19 августа 1929 г. Был у А.А.Ахматовой… В ней что-то детски жалкое, очень несчастное и неприступное в то же время, как в большом засыхающем дереве. Она охотно, много и с жаром говорит о литературе, но ни на минуту она не забывает о “том”, словно кто-то внутри неё сторожко следит за всяким её взглядом, за всяким словом. И она вдруг срывается, замолкает, становится своим портретом.»
 Из книги Аманды Хейт: В конце августа 1929 г. «её сын Лёва Гумилёв, которому было уже шестнадцать лет и который воспитывался в Бежецке у бабушки, …приехал жить к матери в Фонтанный Дом. Обстоятельства гибели его отца создавали сложности для продолжения учёбы. С помощью брата Пунина, Александра, Лёву Гумилёва устроили в школу, где тот был директором.»
 Из воспоминаний Ахматовой: Крымский санаторий «Гаспра. 1929. Осенью. Тяжёлая астма. Весь месяц пролежала.»

Из писем Пунина Ахматовой:

 «Сентябрь 1929 г., Хоста. Ан., зачем ты не попрощалась со мной и не повернула головы? Галя писала мне, что в Ленинград должна приехать Вера Константиновна, я обеспокоен из-за шилейкинских денег. Ужасно неприятно; у тебя нет счастья на деньги… Странную ты имеешь власть над людьми и странно, что держишь их в таком страхе..
     19 сентября. Приехал Вольдемар и Вера Константиновна – я ошибся, всё обошлось благополучно.»
 Из письма Николая Пунина жене: «23 сентября 1929 г. Из Москвы протелеграфирую Вам, а со своей стороны прошу сообщить туда открыткой, приехала ли А.А. и в каком она состоянии: не хочу никаких неожиданностей.»

Из писем Георгия Чулкова жене:

 «19 сентября 1929 г. В Гаспре – Ахматова. У неё болит живот – гастрит.
     25 сентября. Завтра едет в Москву несчастная, жалкая А.А.Ахматова. Если она к тебе зайдёт, может быть ты оставишь её у себя переночевать? Кажется, ей негде остановиться: у неё совершенно нет денег…
 P.S. Сейчас выяснилось, что Ахматова в Москве не остановится.»