Ольга Благая (oblagaya) wrote,
Ольга Благая
oblagaya

Category:

Глава 25. Мандельштам

   Из воспоминаний Ахматовой: Мандельштама «я вижу… как бы сквозь редкий дым – туман Васильевского острова и в ресторане бывш. “Кинши” (угол Второй линии и Большого проспекта…), где, когда-то, по легенде, Ломоносов пропил казённые часы и куда мы (Гумилёв и я) иногда ходили завтракать с “Тучки”… Это была… студенческая комната Николая Степановича.»
     «Иногда, желая меня потешить, [Мандельштам] рассказывал какие-то милые пустяки. Например, стих Малларме “La jeune mere allaitant son enfant” он будто бы в ранней юности перевёл так: “И молодая мать, кормящая со сна.” Смешили мы друг друга так, что падали на поющий всеми пружинами диван на “Тучке” и хохотали до обморочного состояния, как кодатерские девушки в “Улиссе” Джойса.»
     «В десятые годы мы, естественно, всюду встречались: в редакциях, у знакомых, на пятницах в “Гиперборее”, т.е у Лозинского, в “Бродячей собаке”, …в “Академии стиха” (Общество ревнителей художественного слова, где царил Вячеслав Иванов) и на враждебных этой “Академии” собраниях Цеха поэтов, где Мандельштам очень скоро стал первой скрипкой. Тогда же он написал таинственное (и не очень удачное) стихотворение про чёрного ангела на снегу. Надя утверждает, что оно относится ко мне.
     С этим чёрным ангелом дело обстоит, мне думается, довольно сложно. Стихотворение для тогдашнего Мандельштама слабое и невнятное. Оно, кажется, никогда не было напечатано. По-видимому, это результат бесед с Вл.К.Шилейко, который тогда нечто подобное говорил обо мне. Но Осип тогда ещё “не умел” ( его выражение) писать стихи “женщине и о женщине”. “Чёрный ангел”, вероятно, первая проба, и этим объясняется его близость к моим строчкам:

Чёрных ангелов крылья остры,
Скоро будет последний суд,
И малиновые костры,
Словно розы, в снегу растут.

(«Чётки»)

Мне эти стихи Мандельштам никогда не читал.»

Как Чёрный ангел на снегу
Ты показалась мне сегодня,
И утаить я не могу, –
Есть на тебе печать Господня.
Такая странная печать –
Как бы дарованная свыше, –
Что, кажется, в церковной нише
Тебе назначено стоять.
Пускай нездешняя любовь
С любовью здешней будут слиты,
Пускай бушующая кровь
Не перейдёт в твои ланиты,
И пышный мрамор оттенит
Всю призрачность твоих лохмотий,
Всю наготу нежнейшей плоти,
Но не краснеющих ланит.

   Из воспоминаний Ахматовой: «Что же касается стихотворения [Мандельштама] “Вполоборота”, история его такова. В январе 1914 года Пронин устроил большой вечер “Бродячей собаки” не в подвале у себя, а в каком-то большом зале на Конюшенной. Обычные посетители терялись там среди множества “чужих” (т.е. чуждых всякому искусству) людей. Было жарко, людно, шумно и довольно бестолково. Нам это наконец надоело, и мы (человек 20-30) пошли в “Собаку” на Михайловской площади. Там было темно и прохладно. Я стояла на эстраде и с кем-то разговаривала. Несколько человек из залы стали просить меня почитать стихи. Не меняя позы, я что-то прочла. Подошёл Осип: “Как вы стояли, как вы читали”, и ещё что-то про шаль.»

Вполоборота, о печаль,
На равнодушных поглядела.
Спадая с плеч, окаменела
Ложноклассическая шаль.

Зловещий голос – горький хмель –
Душа расковывает недра:
Так – негодующая Федра –
Стояла некогда Рашель.

   Из воспоминаний Георгия Адамовича: «…Слышал я эти строки в чтении автора много раз, и в памяти моей твёрдо запечатлелось “зовущий голос”, а не “зловещий». Да и ничего зловещего в голосе Ахматовой не было, и не мог бы Мандельштам этого о ней сказать. Кроме того, не “Душа расковывает недра”, а, конечно, “Души расковывает недра”.»
   Из воспоминаний Ахматовой: «Таким же наброском с натуры было четверостишие “Черты лица искажены”. Я была с Мандельштамом на Царскосельском вокзале... Он смотрел, как я говорю по телефону, через стекло кабины. Когда я вышла, он прочёл мне эти строки.»

Черты лица искажены,
Какой-то старческой улыбкой:
Кто скажет, что гитане гибкой
Все муки ада суждены.

   Из воспоминаний Георгия Адамовича: На собраниях Цеха поэтов «за каждым прочитанным стихотворением следовало его обсуждение… Анна Андреевна говорила мало и оживлялась, в сущности, только тогда, когда стихи читал Мандельштам. Не раз она признавалась, что с Мандельштамом, по её мнению, никого сравнивать нельзя, а однажды даже сказала фразу – это было после собрания “Цеха”, у Сергея Городецкого, – меня поразившую:
     - Мандельштам, конечно, наш первый поэт…»
   Из воспоминаний Д.Е.Максимова: «Ахматова больше всех из современных ей поэтов одного поколения с нею ценила Мандельштама… Критических замечаний о Мандельштаме я от неё никогда не слышал.»
   Из воспоминаний Ахматовой: « В 1913-14 годах… в Цехе все были равноправны, спорили. Не было такого “начальства” Гумилёва или кого-нибудь.»
     «Кампания по уничтожению акмеизма. С необычайным воодушевлением и редкостным единодушием все и вся ринулись душить новое течение. От суворинского “Нового времени” до футуристов, салоны символистов (Сологубы, Мережковские), литературные общества ( так называемая Физа), бывшая “башня”, то есть окружение В.Иванова, и т.д., и т.д. без жалости когтили аполлоновские манифесты.»
     «Мандельштам довольно усердно посещал собрания Цеха, но в зиму 1913-14 (после разгрома акмеизма) мы стали тяготиться Цехом и даже дали Городецкому и Гумилёву составленное Осипом и мною прошение о закрытии Цеха. Городецкий наложил резолюцию: “Всех повесить, а Ахматову заточить – Малая, 63.” Было это в редакции “Северных записок”.»
   Из воспоминаний Ахматовой: «Артур Сергеевич Лурье, который близко знал Мандельштама и который очень достойно написал об отношении Мандельштама к музыке, рассказывал мне (10-е годы), что как-то шёл с Мандельштамом по Невскому и они встретили невероятно великолепную даму. Осип находчиво предложил своему спутнику: “Отнимем у неё всё это и отдадим Анне Андреевне.”»

Tags: Ахматова, Литература, Поэзия, книга
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments